ФОНД «ПОМОЩЬ ВЕТЕРАНАМ ВОВ И ТРУДА ГОРОДА МОСКВЫ»
мы не имеем права их забыть! Координатор проекта депутат МГД В.П. Скобинов

Исповедь перед последним боем…

Исповедь перед последним боем…

 

Врез: Жестокая правда о начале войны,

рассказанная в письмах солдата

Великой Отечественной…

 

Удивительное явление представляют сегодня фронтовые солдатские письма. Прошло шестьдесят пять лет, как закончилась Великая Отечественная война, давно уже истлел прах павших в боях, но нетленными остались солдатские треугольнички-письма: маленькие пожелтевшие листки бумаги, исписанные простым или химическим карандашом торопливой рукой. Они бесценные свидетели истории и память о родных и близких, ушедших и не вернувшихся с войны. Более пятидесяти лет хранила такие письма моя мать, а потом передала их мне. Автора этих писем нет в  живых шестьдесят три года. Но жив человек, кому они были адресованы, кто свято хранил эти обжигающие сердце ветхие солдатские треугольники. Они ─ как следы, и если идти по этим следам, то можно составить своеобразную летопись войны. Следы-письма ведут нас по местам больших сражений и выведут в конце концов через границу в Европу…

А начиналось всё так. В первый же день войны в военкомат призвали старшего и младшего братьев моего отца ─ Дмитрия и Алексея. Отец обиделся, что его не взяли вместе с ними на войну, и на другой день отправился в райвоенкомат, где ему сообщили, что он  забронирован за народным хозяйством как работник районного узла связи. Но уже через три с половиной месяца, когда немецко-фашистские войска начали наступление на брянском и можайском направлениях, и страна оказалась в большой опасности, пришла повестка и ему ─ связисту Чикову Матвею Максимовичу, 1911 года рождения, уроженцу села Дедилово, Тульской области.

Перед уходом из полуразвалюхи-дома отец взял из подвешенной к потолку люльки родившегося две недели назад моего брата Валерия, прижал живой маленький комочек к груди и, убрав с лица набежавшую слезу, проговорил: «Маруся, береги ребят. Что бы со мной ни случилось, ты должна вырастить и воспитать их. А я постараюсь остаться в живых…» Потом он попрощался с моей бабушкой, несколько раз поцеловал её, что-то говорил ей, но его слова заглушал сильный, раздирающий душу плач моей матери. Когда же отец шагнул через порог дома, она заголосила так, что, казалось, от её плача содрогался земляной пол, содрогалась вся  российская земля.

Закрыв лицо руками и продолжая голосить на всю околицу, мать шла пошатываясь, слёзы застилали ей глаза, а она всё шла и шла. Потом от бессилия упала. Отец помог ей встать, уговаривал её беречь себя и нас,  обещал , что скоро вернётся.

По дороге отец прощался с каждым, кто встречался ему на пути или стоял у калитки своего дома. Женщины, давно проводившие на фронт мужей, утирались горькими слезьми, а мои сельские одногодки-ребята бежали рядом с нами. На околице нашей деревни  отец, с трудом сдерживая слёзы, простился сначала со мной, наказывал слушать маму. А потом он стал прощаться с ней. Мне было тогда мало лет, но эти проводы врезались в мою детскую память так, как будто они были вчера. Мать голосила навзрыд и без конца причитала: «На кого же ты оставляешь нас? Что же мы будем делать без тебя? О, Господи, спаси и сохрани нас, Господи!..» Ей было тогда двадцать два года всего…

Простившись, отец уходил от нас всё дальше и дальше, часто оглядывался и прощально вскидывал руку. Мама, закрыв лицо руками, продолжала плакать. Она, наверно, чувствовала, что видит мужа в последний раз. Но давайте прикоснёмся к пожелтевшим от времени и стёршимся на сгибах треугольникам, которые бережно хранила моя мать, а теперь храню их я.

Итак, письмо первое от 13 октября 1941 года:

«Здравствуйте, дорогие мои Маруся, Вова и Валера!

Наконец-то мне предоставилась возможность написать. От волнения даже руки дрожат.

Нахожусь на военных курсах в Муроме, учусь воевать. Вернее, учусь убивать, хотя никто из нас никогда и не думал, что придётся это делать. Но судьба обязывает нас к этому: надо защищать страну, свой народ от фашизма, а если потребуется, то и отдать жизнь за Родину. А вообще-то, как говорил нам старый служака-инструктор, вернувшийся инвалидом с войны, умереть, погибнуть не сложно, а вот труднее и нужнее остаться живым, потому что только живые приносят победу.

Учёба идёт быстро: день ─ за месяц, месяц ─ за год.

Через три недели заканчиваю курсы сержантов-миномётчиков. Когда нас отправят на фронт ─ неизвестно.

Передай мой привет сестрицам Дарье и Марии, второму нашему семейству ─ твоим родителям, а также Зинаиде, Серафиму и Любе. Если что-либо известно о моих любимых братцах Алексее и Диме и их адресах, ─ сообщи мне. На этом заканчиваю. Письма от меня будут идти редко. Прошу не беспокоиться. Главное ─ я жив и здоров.

Крепко целую вас всех тысячу раз. Береги, Маруся, детей и себя во имя их. Ваш Матвей.

Мой адрес: Владимирская область, г.Муром, ул.Пушкина, дом 4. Пиши ответ сразу, а то не успею его получить в Муроме.»

Мать каждый день по несколько раз перечитывала это письмо со слезами на глазах, а вечером, после тяжкой работы в колхозе рассказывала,  какой отец наш весёлый и заботливый, что в селе все любили и ценили его. Я не знаю, что она написала ему в ответ, но второй треугольник пришлось ей ждать долго. Письмо от него пришло лишь 30 ноября, но зато какое!

«Дорогие мои, любимые мама, Валера, Вова и Маруся!

Я получил от вас весточку ещё там, в Муроме. Если бы ты знала, милая моя женушка, сколько радости она мне принесла. Теперь, как только выдаётся свободная минута, так читаем твоё письмо вместе с Василь Петровичем (односельчанин и друг отца ─ В.Ч.). Он, кстати, передаёт тебе привет и завидует мне в том, что есть у меня семья ─ Валерка с Вовкой и ты.

Ответить из Мурома у меня не было времени ─ спешно шли сборы к отъезду на фронт. Потом был сам отъезд. После курсов в Муроме получил я звание сержанта и нахожусь между Москвой и Ленинградом. Как видишь, попал я в самое пекло войны ─ на передовую. И уже успел испытать себя в первом бою. Жуткое это зрелище, Маруся. Не дай Бог увидеть  моим детям и внукам! И будь они большими, я сказал бы им: никогда не верьте тем, кто говорит или пишет в газетах, что ничего не боится на войне. Каждому солдату всегда хочется выйти из боя живым, но когда он  идёт в атаку, то не думает о смерти. Кто хоть раз ходил в атаку, тот всегда смотрел смерти в лицо.

Пока всё. Пиши мне почаще, Маруся, и сообщи, пожалуйста, о моих родных братцах. Ничего не скрывай. Обнимаю вас всех и целую. Мой адрес: ППО 1785.

Ваш Матвей.

30.XI.1941»

Это письмо примечательно тем, что оно правдиво, без прикрас и приглаживания передаёт душевное состояние солдата. Очень точно это состояние перед боем выразил поэт-фронтовик Сергей Гудзенко:

                                               Когда на смерть идут ─ поют,

                                              А перед этим можно плакать,

                                              Ведь самый страшный час в бою ─

                                              Час ожидания атаки.

Откровенное письмо отца может вызвать недоверие: как же, мол, могло оно дойти, если была цензура, а в письме изложены смелые суждения о войне? Удивлялся и я до поры до времени, а потом всё стало на свои места: в первые месяцы войны цензура не работала.

А вскоре почтальонша принесла в наш дом первую похоронку с фронта: «Смертью храбрых в боях за Родину погиб подЛенинградом» младший брат отца ─ Алексей. Через несколько дней нам принесли ещё одну страшную весть: убит на войне старший брат Дмитрий. Их старая мать ─ моя бабушка Матрёна─ достала из верхнего ящика комода фотографии погибших сыновей и, держа в руках карточки Алексея и Дмитрия, долго смотрела на них, а они ─ на неё. Их уже не было на свете, но ей не верилось в это. Бедная моя бабушка, её можно было понять, ибо ничего не может сравниться с болью и горечью матерей, потерявших своих сыновей на войне. Как писал поэт Мумин Каноат, «боль матерей за все века вместить бы не смогла земля, для этой боли тесен мир, планета для неё мала…» Не смогла перенести этого горя горького, бабушка Матрёна: увидев появившихся в селе фашистов, убийц двух её сыновей, сердце её то ли от сильной злобы на них, то ли от большого испуга не выдержало, и она умерла.

Трое немцев поселилось в нашем маленьком деревянном доме. Но не нашли они в нём покоя: ночью и днём в люльке, подвешенной к потолку в чулане, часто плакал мой двухмесячный брат. Один из фрицев, разозлившись на него, выхватил из кобуры «вальтер» и направился к люльке. Не знаю, чем бы всё это кончилось, если бы не мать. Услышав с кухни щелканье затвора, она бросилась в горницу и с пронзительным криком оттолкнула фашиста, прикрыв собою люльку с младенцем. Фриц убрал «вальтер» в кобуру, подошёл снова к люльке, снял её с крюка и, выговаривая что-то на своём  языке, понёс в неотапливаемые холодные сени. Смирившаяся мать поняла, что нам надо уходить из дома. И мы ушли, больше недели жили в тёмном подвале соседней бабки Катерины, скрываясь от немцев.

Что и говорить, тяжкое и страшное было время: война коснулась своим чёрным крылом не только взрослых, но и нас, детей, родившихся до войны. И мы, дети той Великой Отечественной, тоже по-своему воевали и выигрывали свои маленькие сражения с голодом и холодом. И мало кто знает, как давались нам эти победы.

Из холодного подвала бабки Катерины мы вернулись в свой дом лишь после того, когда село освободили конники генерала Белова. Но недолго задержались они в нашем селе. Через два дня они пошли в наступление, вытесняя фашистов с территории нашего Дедиловского района. И снова стало голодно и холодно: ни дров, ни угля не было ─ всё сожгли любившие греться в студёную зиму фрицы. После их изгнания из села мать всё чаще стала выходить на дорогу и всматриваться ─ не появится ли  почтальон с письмом. Мама очень ждала весточки от отца. Но лишь после Нового 1942 года вновь заработала почта. Под Рождество мы получили третье по счёту письмо:

« Здравствуйте, мои милые детки и любимая женушка!

Поздравляю вас с Новым годом и Рождеством Христовым! Да поможет всем нам Бог поскорее одолеть фашистов. Иначе всем нам хана.

Дорогая Маруся! Сердце разрывалось на части, когда читал твоё письмо с сообщением о том, что мои родные братья Алексей и Дмитрий погибли, а мама, не выдержав их горя, умерла. Царствие небесное им всем. Наверно, это правда, когда говорят, что Бог берёт к себе самых лучших, молодых и красивых. Я ж, ты знаешь, всегда гордился, что у меня есть такой  красивый и всеми любимый брат Алексей. Обидно, что никто не знает, где он и Дима похоронены.

Сколько всё же горя и несчастий несёт людям война! За любимых братьев, за погибших друзей и за смерть мамы я и Василь Петрович поклялись отомстить гадам-фашистам. Будем бить их, не жалея себя. За меня не беспокойся: жив, здоров, сыт, одет, обут. И заверяю тебя, Маруся, что свой долг перед односельчанами и детьми своими я выполняю как положено. Но мне всё больше становится страшно за тебя. Как ты там одна управляешься с такими маленькими детьми? Как хотелось бы передать часть своих сил тебе и взять часть твоих забот и тревог на себя. Терпи, моя любимая. Сейчас всем тяжело. Мне тут тоже нелегко, бои идут каждый день очень тяжёлые. Сегодня жив и слава богу. Как жаль, что не пришлось нам пожить вместе подольше. Чувствую, что домой мне уже не вернуться. Руководи домом сама, не надейся на меня.

Если бы вы только знали, как мне хочется увидеть вас!

Целую вас всех. Матвей.»

После Нового года отец писал письма домой часто, как только позволяла фронтовая обстановка. Все его «треугольнички», написанные  карандашом, целы. После 68 лет их хранения и многоразового зачитывания некоторые строки, особенно на сгибах, трудно разобрать. Есть и такие, по которым прошлось чёрное жирное перо чернил военного цензора, или просто не пощадило время: как ни берегли мы в семье его весточки, несколько писем, написанных на папиросной бумаге, истлели совсем или выцвели. Среди писем отца есть тексты длинные и совсем короткие, как телеграммы.  Видимо, отец спешил сообщить, что жив, здоров и всякий раз при этом предупреждал, что не может  написать побольше, потому что скоро надо снова идти в бой. В конце каждого письма: «Люблю. Целую.» И приветы всем-всем.

Но уже в апреле 1942 года отец сообщает, что письма от него будут идти редко, потому что:

 «…мы прорвали оборону противника и перешли  в наступление. Вот уже четыре ночи не спим, всё время гоним фрицев на запад. Поскорее бы уничтожить эту фашистскую сволочь и вернуться домой. А вот вернёмся ли? Смерть пасёт нас каждый день и час, и, кто знает, может быть, пишу в последний раз.

Война, Маруся, ─ это нечеловечески тяжкая работа. Трудно сосчитать, сколько мы уже вырыли окопов, траншей, землянок и могил. Сколько укреплений сделано нашими руками. А кто сосчитает, сколько тяжестей перенесли на своём горбу! И откуда только берутся силы у нашего брата?! Если бы ты увидела меня сейчас, то не узнала бы. Похудел  так, что на мне стало велико. Мечтаю побриться и помыться, но обстановка не позволяет: покоя нет ни ночью, ни днём. Всего того, что я пережил за это время, не расскажешь. (Далее несколько строк зачёркнуты цензурой.)

Пропиши мне, отрыла ли ты яму с картошкой? Сохранилась  ли она послеморозной зимы? Есть ли у вас хлеб? У нас  в освобождённых деревнях мука по 2000 рублей за пуд. Как идут дела в колхозе? Сев уже начался?

На этом всё. Иду в бой. Целуй за меня моих сыночков и береги их. Как я был бы рад увидаться с вами хоть на часок.

Это письмо я отправлю после окончания боя. Если получишь, значит, я жив и здоров. Но всё может быть.

До свидания, дорогие мои.»

И вот пришло предпоследнее письмо , датированное 15 мая 1942 года. Оно переполнено душевной болью  и тяжёлыми думами о предстоящем бое. Ему очень хотелось остаться живым. Но сердце его, очевидно, предчувствовало недоброе:

«…У нас сейчас холодно и сыро. Кругом болота и леса, в которых местами ещё лежит снег. Каждый день, а то и час, слышны разрывы бомб, снарядов и мин. . Бои идут упорные и жестокие. После недавно предпринятого наступления войск Ленинградского и Волховского фронтов фашисты оказывают сильное сопротивление и поэтому с конца апреля мы  перешли к обороне. Вчера после боя  нас осталось  семь человек. Но оборону мы всё-таки удержали. К вечеру подошло подкрепление. На завтра, по данным разведки, фашисты усиленно готовятся к бою. Поэтому, если я останусь  завтра в живых, то буду долго жить всем смертям назло. Пока же меня ещё ни разу не зацепила немецкая пуля. Кто знает, обойдёт ли она меня завтра?

 Представляю, как тебе сейчас трудно с весенней обработкой огорода: копкой земли и посадкой. Не мучайся одна, побереги себя. Попроси от моего имени в колхозе лошадь, чтобы вспахать плугом огород. А не успеешь обсадить всё, не переживай. Пока потерпите. Терпеть осталось недолго. Враг, как сказал товарищ Сталин, будет разбит, победа всё равно будет за нами.  Целую вас всех. Пиши мне чаще. Каждое твоё письмо, Маруся, жду всегда с нетерпением. Ваш Матвей. 15 мая 1942 г.»

Для нас это были ещё не последние слова отца. В  конце июня 1942 года мама получила сразу два письма в одном толстом конверте: одно от односельчанина и друга отца В.П.Чикова, с которым судьба не разлучала его с детства, другое ─ от отца, как я понял, на случай его собственной гибели. Привожу их оба:

«Привет  из действующей Красной Армии от Чикова В.П.!

Мария Тихоновна, хоть и трудно мне, но хочу рассказать о гибели своего друга и вашего мужа Матвея.

Дело было так: 16 мая рано утром раздался приказ «к бою!» Ну и загудело. Наши лупили из миномётов и дальнобойной артиллерии, а потом, откуда ни возьмись, появилась фашисткая авиация и стала забрасывать нас бомбами. Они рвали землю и лес, в котором мы укрывались.Через 10 минут бомбардировки закончились. Я, протерев заляпанное грязью лицо, высунулся из окопа и  крикнул: «Матвей, где ты?» Не услышав ответа, я встал и пошел искать своего любимого друга.Смотреть на всё было страшно: осыпались или же были сравнены с землёй наши окопы и блиндажи, вокруг были всюду воронки от бомб и изуродованные трупы наших солдат. Сердце сжималось от того, что я видел. И тут я невольно начал кричать: «Кто-нибудь жив? Отзовитесь!» На мой крик, словно из под земли, стали подниматься и подходить ко мне оставшиеся в живых солдаты, отряхиваясь от грязи, замшелых веток и желто-черных листьев. Вместе с тремя солдатами я побрёл дальше по лесу и то и дело стал звать Матвея: « Максимыч, где ты?» Смотрю, рядом с бомбовой воронкой на кустах недвижимо лежит отброшенный взрывной волной Матвей. Подхожу к нему, что-то говорю, а он смотрит на меня и молчит, в глазах лишь застывшее удивление. И тут меня вдруг затрясло от страшной мысли: а жив ли он,  мой Максимыч? Шепчу «Потерпи немного», снимаю его аккуратно с кустов, кладу осторожно на землю, и тут он, как мне показалось, чуть вздрогнул. И, ничего не сказав, навсегда ушел из жизни. Ох как тяжело мне было смотреть в его открытые глаза. Я что-то говорил ему, но он молчал.

Поплакал я над ним, осмотрел его и ужаснулся: он весь был изрешечен осколками, левая нога была перебита ниже колена, правая рука удерживалась за счет одежды.

Матвей был удивительно аккуратный, форсистый человек: в карманах его гимнастерки я обнаружил купленные им еще в Туле зеркальце, с которым он никогда не расставался, даже идя в бой. Отдал я товарищам на память по осколку его зеркальца, а документы, письма и фотокарточки, которые он всегда носил с собой в нагрудных карманах, оставил при себе. Затем мы собрали его останки, завернули в плащ-палатку и вместе с другими погибшими солдатами похоронили в бомбовой воронке, недалеко от села Зенино. Я как близкий его друг сделал всё как полагается, по-христиански. Могилу выложил дёрном, поставил православный деревянный крест, и дали мы залп из автоматов. Всплакнули мы опять, и что-то так страшно стало мне. Может быть, не только мне, но и всем тем, кто знал его и остался в живых. Любой солдат минбата мог сказать, что в нашей воинской части все его любили.

Пишу вот письмо, а слезы застилают глаза. Кто бы знал, какого друга я потерял! Такого больше у меня никогда не будет. Ненавижу войну, проклинаю войну! Но я обязательно отомщю за него. Знаю, что и тебе Мария, будет невыносимо тяжело перенести горькую утрату любимого человека. Крепись, береги себя и своих сыновей, которых Матвей сильно любил. И вообще, он в сердце своём как святыню носил эту большую любовь к семье своей. Если бы ты только видела и слышала, с какой трогательностью он рассказывал нам, как перед уходом на фронт прощался с ним старший сын, который ласкательно и нежно называл его папаньком и спрашивал: «А когда ты домой придёшь, папанек?»

Да, теперь уже никогда он не вернется к вам, и останутся его косточки далеко от родного села. Что ж, видно такая судьба Максимыча- погибнуть за всех нас, родных и близких, за дом свой и село, за наш народ и Родину- мать.

Вместе со своим письмом посылаю в одном конверте и письмо Матвея. За два дня до этого жестокого боя он, словно предчуствуя свою гибель, сказал мне, что если не останется в живых то, я должен навестить его семью и рассказать, как честно мы воевали, как любили жизнь и ценили своих близких. А если он погибнет в каком-то бою, то переслать вот это его письмо жене. Выполнить его просьбу суждено мне сейчас. Его письмо – завещание я зачитал вслух оставшимся в живых солдатам. Некоторые из них не выдержали и заплакали, другие молча переживали гибель своего однополчанина. Тогда же мы поклялись, что обязательно отомстим за Матвея и за всех погибших вместе сним.

Не взыщи, Мария, что написал, возможно, что-то не то.

Всё, ухожу в объявленную опять атаку. Василий».    

Письмо Василия Петровича на этом обрывалось. Очевидно, он не успел дописать его, ушел в очередной бой, ставший и для него последним. Об этом свидетельствовала впоследствии узкая, желтого цвета бумажная полоска похоронки, принесённае его родителям немногим позже того толстого конверта, который был направлен моей матери. В нем, как сообщалось выше, находились два письма: одно от В.П.Чикова, содержание которого уже приводено, а вот другое, написанное рукой моего отца – это было посмертное его послание:

"Дорогие мои сыночки, Валера и Вова!

Когда вы вырастите большими, то прочитайте это письмо. Я пишу его на передовой в тот момент, когда чувствую, что это возможно, в последний раз. Если я не вернусь домой, то вам, мои любимые сыночки, не придется краснеть за своего папанька, вы можете смело и гордо говорить своим друзьям: "Наш отец погиб на войне, верный присяге и Родине." Помните, что в смертельной схватке с фашистами я своей кровью завоевал вам право на  жизнь.

А поскольку войне рано или поздно придет конец, то уверен, что мир будет для вас долгим. Очень хочу, чтобы вы любили и всегда слушали Мать. Я это слово написал с большой буквы и хочу чтобы и вы писали его только так. Мать научит вас любить землю, труд, людей. Любить так, как любил все это я.

И еще: как бы не сложилась у вас жизнь, держитесь всегда вместе, дружно и крепко. В память обо мне учитесь в школе хорошо, будьте чистыми в душе своей, смелыми и сильными. И пусть будет у вас мирная жизнь и более счастливая судьба.

Но если, не дай Бог, начнут опять сгущаться чёрные тучи  войны, тогда очень хотел бы, чтобы вы были достойны своего отца, стали бы хорошими защитниками Родины.

Не плачь, Маруся, обо мне. Значит так Богу угодно, чтобы отдал я жизнь за землю нашу русскую, за освобождение ее от фашистской сволочи, чтобы вы, мои родные, остались живы и свободны и чтобы вы, всегда помнили о тех, кто защищал нашу с вами Родину. Жаль вот только, что повоевал я мало - всего 220 дней. Прощайте мои любимые сыночки, моя милая женушка и мои родные сестрички.

Целую вас крепко. Ваш отец, муж и брат Чиков М.М.

14 мая 1942 г."

 

А потом пришла похоронка, в ней лаконично говорилось: «Ваш муж, Чиков Матвей Максимович, верный воинской присяге, проявив в бою за Социалистическую Родину геройство и мужество, был убит 16 мая 1942 г. Похоронен недалеко от с. Зенино.

Командир воинской части 6010                        Мачулка.

Мл. политрук                                            Бороденкин»

 

Принимая из рук почтальона конверт с незнакомым почерком, мама сразу поняла, - пришла недобрая весть и потому не стала распечатывать письмо, решив  ожидать то, которое она могла узнать по первым буквам из многих сотен других треугольников.

Шли дни, недели, месяцы, годы. Закончилась война, а мама все надеялась и ждала отца, выходила к калитке и подолгу смотрела на дорогу. И всегда в черном платке и в черной кофте .

С тех пор до сего дня иной одежды, кроме черной мать,  не знала. На любой стук она бросалась к окну или двери: ей казалось, что откроет дверь и войдет тот, кого ждет не первый год. Возвращаясь с работы,   спрашивала:  "Не было ли письма?" А откуда оно могло быть?!

Но всё равно мы жили надеждой и ждали. Каждый ждал по – своему. Брат на любую обиду таких же как он, малышей отвечал одними и теми же словами: «Вот придет папанек, он вам даст!» Ждал отца и я. Мне очень хотелось,  чтобы он всегда был с нами рядом. Чтобы все видели, какой у нас отец. Он так был нужен нам – мне, брату, матери. Она ждет его до сих пор, считая его живым, а сообщение о его гибели просто ошибкой. Она будет ждать его до самых последних дней своей жизни.

Не сломленная, мужественная и несгибаемая женщина, Кто бы знал, сколько горя довелось ей хлебнуть с нами как в войну, так и в послевоенные годы. Недоедая и недосыпая, она была озабочена только одним - как бы прокормить нас, одеть, обуть, уберечь от болезней или несчастного случая. И никто, как мать не умеет так глубоко скрыватьсвои стадания и муки. В 22 года оставшись вдовой, Мать ни разу не пожаловалась на жизнь и на свои боли. Она и нас с детства учила не жаловаться на обидчиков и на невзгоды. "Надо самим, - говорила она, - отбиваться и терпеть". Мать вложила в наши характеры много ценного. И не потому, что у нее был какой-то свой, особый метод воспитания. Просто ей, как и всякой матери-одиночке, некогда было в те годы заниматься этим. Она воспитывала нас своим поведением  и отношением к жизни, не чураясь иногда применять и кнут.

"Если бы вы выросли такими же, как ваш отец, то ничего мне больше не надо," - говорила она. Годы унесли краски ее молодости, унесли здоровье, но не смогли сломить ее духа. Исключительное мужество, с которым Мать переносила гибель мужа на фронте, вызывало большое уважение не только родных, но и всех односельчан. На молодую вдову заглядывались тогда те немногие фронтовики, которые возвращались с войны в наше село. Но она и думать ни о ком не смела, кроме своего Матвея. Ради детей и глубокой, негаснущей любви к суженному своему она не пожелала ни за кого выходить замуж. Она сохранила верность человеку, которого считала лучшим на свете. И вот в течение уже многих десятилетий каждый раз, когда я приезжаю в родное Дедилово,  слышу ее тихий голос: "Если бы ты знал, каким был твой отец?!  "

Разговор об отце всегда волновал меня, тревожил сердце. Сколько уже лет прошло, я стал в два раза старше его и всякий раз, когда беру в руки полуистершиеся отцовские письма, которые и читать-то почти невозможно, не могу читать без слез. Память о тех годах залегла глубоко в сердце. До сего времени мне помнятся уходящие из села наши воины-освободители, за ними шли обозы, орудийные расчеты и мальчишки, бежавшие рядом. Они, как и я, после окончания войны тоже хлебнули горя и лишений сверх меры. Моему поколению пришлось рано работать, чтобы не умереть с голоду. Но особенно остро мы всей семьей переживали печаль и горе в дни торжественных мероприятий - 23 февраля и 9 мая. И одновременно испытывали чувство гордости за всех людей, вынесших на своих плечах Великую Отечественную войну, не сломавшихся, не потерявших себя в неимоверно сложных, боевых испытаниях и на трудовом фронте в условиях военного времени.

Сегодня мы вновь и вновь склоняем головы перед Подвигом тех, кто Родину спас от неволи и позора, кто отдал жизнь во имя свободы Отечества, во имя жизни сегодняшнего и будущих поколений. Боль, скорбь и память о павших никогда не утихнет и не исчезнет в наших сердцах. Сегодня о тех военных днях нам напоминают холмики солдатских могил под красной звездой, а также фронтовые письма, открытки, фотографии и вырезки из газет тех огневых лет, которые бережно хранятся во многих домах в семейных альбомах, в висящих на стенах портретах в рамках или же сохраняются  в старых комодах. И пусть внуки и правнуки наши передают их своим близким, как самую драгоценную реликвию, как духовное завещание потомкам. И тогда будет вечно жить Память, опаленная войной!

Но память - это не только возвращенное прошлое, это и настоящее. Нам всегда должно быть особенно дорого то, что такой дорогой ценой досталось нам.

Сейчас живет новое поколение, у которого никого из родителей не убили на той Великой войне. Растут и мужают наши дети и внуки, повторяя жестом, взглядом и привычками наших отцов и дедов. Растут внуки и у меня. Одного назвали в честь погибшего на войне прадедушки – Матвеем, другого в честь моего деда – Максимом, а внучку  в честь моей матери Марией. Так пусть же наши внуки и дети, растущие и мужающие, в поступках и характером будут в наших отцов и дедов, а память доставшаяся нам от них, будет жить в веках. Во имя жизни на Земле! Низкий поклон всем фронтовикам, кому выпало счастье дожить до 65-летия Победы. И тем труженикам тыла, кто перенес на своих плечах войну и все тяготы послевоенной разрухи.

 

Владимир Чиков.